Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

Грэм Грин КОМЕДИАНТЫ


1. Некто Браун, владелец отеля в Порт-о-Пренс, Гаити, возвращается из США на корабле «Медея» голландской компании с тремя попутчиками м-ром Джонсом (или майором Джонсом, как тот предпочитает себя называть) и четой Смитов. Брауну под шестьдесят. Он – человек без корней с довольно прихотливой жизненной линией, гражданин Монако. Отца своего не знал, мать оставила его ребенком на попечение иезуитов, и воссоединились они лишь перед ее смертью, когда она вызвала его на Гаити для того, чтобы завещать свой отель. К этому времени Браун успел сменить несколько занятий после того, как покинул иезуитов, предпочтя духовной карьере соблазны мирской жизни. Последним его преприятием была авантюра с торговлей поддельными шедеврами живописи. Открытка матери пришла как раз вовремя, когда уже запахло жареным. Унаследовав отель, он решил превратить его в популярное место отдыха для туристов (благо, одной из страниц его биографии была работа в парижском ресторане) и преуспел в этом. Однако его процветанию положили конец политические перемены. В 57 г. к власти на Гаити пришел Франсуа Дювалье (Папа Док), установивший режим единоличной диктатуры и террора. Главным средством его осуществления является тайная полиция, «тонтон-макуты», который выискивает и без суда и следствия уничтожает всех, кто на кого падает подозрение в нелояльности. Поток туристов прекращается, и Браун пытается продать свой отель, с каковой целью он провел несколько месяцев в Штатах. Безуспешно. Он возвращается к единственному, что у него осталось в жизни: пустому отелю и любовнице Марте, жене посла одной из латиноамериканских стран.

Иные мотивы у четы Смитов. Нежно влюбленные друг в друга супруги – носители гуманизма, причем гуманизма слепого, т.е. гуманизма, закрывающего глаза на истинные причины и масштабы (или неспособного их видеть) и предлагающего простые, патентованные рецепты его излечения, что отнюдь не означает отсутствие мужества, но мужества опять же подслеповатого, донкихотовского, не отдающего себе отчета в размере опасности, а потому, как правило, бессильного и вызывающего смешанные чувства уважения и снисходительности, или даже жалости. М-р Смит даже был кандидатом в президенты («соперником Трумэна») и в своем родно штате ему удалось набрать около 10 тыс. голосов. Факт скорее комический, однако, номинально придающий ему вес в глазах непосвященных в избирательные механизмы Штатов. Смиты – вегетарианцы и направляются в Гаити с целью основать вегетарианский центр. По их мнению, переход на вегетарианство ведет к избавлению от избытка кислотности, а отсюда страстей, которые и являются причиной избыточной агрессии человеков. Браун в шутку замечает по этому поводу, что подавлющее большинство гаитян и так не едят мяса, т.к. не могут себе этого позволить. При всей своей слепоте Смиты довольно быстро убеждаются в том, что их начинания имеют в Гаити, где царит произвол тайной полиции, а власть пропитана коррупцией, еще меньше перспектив, чем в США, где при благополучии и уважении к правам человека у них нашлось всего 10 тыс. сторонников, и переносят свои миссионерские надежды на Доминиканскую республику.

Гораздо менее общественно значимые планы у «майора» Джонса, авантюриста даже по замашкам, вызывающего подозрение у всех окружающих, кроме Смитов. Не случайно по прибытии он сразу попадает под арест (как потом выясняется, из-за рекомендательного письма, адресованного не тому, кому надо, которое Джонс «попросил у пишущей машинки»). Однако скоро выныривает на поверхность и даже с комфортом устраивается за счет тайной полиции, офицер которой его повсюду сопровождает. Джонс явно сумел предложить им нечто интересное, по-видимому, какую-то сделку с оружием, точнее, авантюру. Он предлагает партнерство Брауну, но вскоре дело рушится, неудачливого «майора» разоблачают, тот вынужден спасаться бегством, и единственное, что приходит в голову Брауну, это отвезти своего несостоявшегося компаньона в посольство мужа Марты ради получения политического убежища.

Марта – единственная отдушина в жизни стареющего Брауна в пустующем в условиях режима диктатуры отеле (единственными постояльцами на время оказываются Смиты). Короткие встречи в автомобиле, втиснутые между приличиями (ехать к нему отель она страшится, а больше негде) и часом ночи, временем, когда ею безраздельно завладевает ее требовательный и балованный сын Анхел). Эта связь длится уже давно, начавшись по инициативе Марты, заинтересовавшейся сыном женщины, к которой она питала уважение. (Браун убеждается, что его непутевая мать внушала подобные чувства многим, даже доктору Мажио, коммунисту по убеждениям.) Между любовниками нет почти никакой душевной близости, однако нет и альтернативы. Тем не менее Браун позволяет себе постоянно ревновать Марту, чем изрядно портить их и без того не слишком наполненные теплом краткие свидания. Заурядные собственнические чувства, тем более абсурдные, что в данном случае у них нет для него никакого основания ни по статусу, ни хотя бы по праву чувства. Если привычный объект его ревности – Анхел, изредка беспомощный муж, то теперь им становится Джонс, неосторожно водворенный им в дом к посольской чете. Весельчак Джонс, более-менее безобидный врунишка, никогда не лезущий за словом в карман, вносит оживление в полую жизнь декоративного семейства, и часто фигурирует в разговорах Марты с Брауном, что сильно раздражает последнего тем более, что такое положение вещей будет длиться столько, сколько будет существовать режим Дювалье. Проблему позволяет решить неосторожная болтовня Джонса, которой он зарабатывает очки в присутствии женщины. Тот слишком часто упоминает о своем боевом опыте партизанской войны в Бирме и замечает по поводу действий повстанцев в Гаити, что будь у него пятьдесят обученных им пехотинцев, он бы изменил положение дел в стране. Эти слова, произносимые им и до вынужденной изоляции в посольстве, не остались неуслышанными. Встречное желание обнаруживают и сами противники режима – молодой поэт Филиппо, знакомый Брауна, подавшийся в партизанский отряд и коммунист доктор Мажио, поддерживающий связь с партизанами. Браун ловит Джонса на слове и передает предложение возглавить небольшой отряд повстанцев. Джонс излучает энтузиазм. Дело решено. Браун с Мажио разрабатывают действительно опасную операцию. Браун на своем авто должен доставить Джонса в безлюдный район, провезя разыскиваемого тайной полицией человека через множество полицейских патрулей. Их главным союзником здесь должен явиться проливной дождь, постоянно идущий в это время года. Это, пожалуй, самый героический поступок в жизни Брауна – тем более что в случае какого-то прокола этот путь становится безвозвратным, и он теряет свой единственный дом – поступок, однако, совершаемый им по сугубо личным и далеким от благородства мотивам. События развиваются по не лучшему сценарию. Отчаянная дорога доконала автомобиль Брауна. Пешком они добираются до места встречи, где и ночуют, а наутро попадают в лапы капитана тайной полиции, следовавшего по пути Брауна, описанном в предварительно полученном пропуске, и лишь появление молодого Филипо спасает им жизнь. Назад дороги нет. Браун переходит границу с Доминиканской республикой. Джонс становится во главе отряда. В ночь, проведенную ими в ожидании повстанцев, Джонс решает исповедаться Брауну. Он и впрямь никакой не майор, а просто мелкий антрепренер, действительно подвизавшийся в Бирме, организовывавший концерты мелких артистов для солдат британской армии. Весь его боевой опыт исключительно пассивный, полученный им в роли наблюдателя. Приняв предложение повстанцев, он по сути обрекает себя как минимум на партизанский образ жизни, который никогда не вел, а может быть, и на гибель. Но его мотивы – остатки романтической потребности попытаться совершить нечто впрямь значительное и вырваться из рамок роли авантюриста в жалкой комедии, на которую обречены почти все персонажи романа.

Попав в Доминикану, без денег и каких-либо других средств Браун собирается обратиться за помощью в британское посольство, но встречает на улице Смита, и тот с готовностью берется помогать уже старому другу. После неудачной попытки устроиться в один из ресторанов Браун становится партнером по ритуальному бизнесу Фернандеса, также одного из попутчиков по памятному плаванию на «Медее». Во время одной из поездок к границе с Гаити он становится свидетелем перехода через нее изможденного отряда Филипо и узнает о судьбе Джонса. При переходе Джонс не смог идти дальше («подвели ноги»). Он остался, чтобы задержать преследующих солдат. Однако весь отряд вспоминает о нем с благодарностью как о человеке, своим энтузиазмом вселившем в них веру в успех. Комедиант перед смертью сумел сыграть роль героя. За что умер Джонс? – задает себе вопрос Браун.

Последняя точка в сюжете – известие о смерти д-ра Мажио, полученное от Марты. (Ее мужа отозвали с поста посла, и они возвращаются домой через Доминикану.) Мажио застрелили агенты тайной полиции. Браун получает последнее его предсмертное письмо, в котором тот обращается к сыну женщину, некогда им любимой с просьбой «не отвергать веру вообще». Браун вспоминает слова Марты: «В тебе пропал священник».

2. У «Комедиантов» много общего с «Чумой» А.Камю. Увидеть это общее мешает одно – различие между главными героями, которые одновременно выступают в роли повествователя (соответственно, Браун и доктор Бернар Риэ). Можно сказать, что «Комедианты» - это «Чума», написанная с точки зрения, скажем, Коттара (за неимением лучшей параллели), точнее, простого обывателя, которого интересует только одно – выжить. Напротив, в «Комедиантах» есть очень близкий Бернару Риэ образ – доктор Мажио. Однако это смещение повествовательного ракурса, разумеется, меняет интригу и смысл. Поэтому «Комедианты» - это, конечно же, не «Чума», а несколько иная история. (Само собой, я не имею в виду, что Грин действительно «смещал» повествовательный ракурс, дабы не повторяться. Скорее так: если бы главным героем и повествователем в «Комедиантах» был избран Мажио, то получилась бы «Чума-2» независимо от названия. Взаимообратимость этих суждений – мнимая.) Общность, т.о., - в предельности ситуации, в которую поставлен человек и которая предлагает ему сделать абсолютный этический выбор. В обоих случаях ему противостоит реальность, без особых трудностей идентифицируемая как зло: в одном случае – чума, в другом – политическая диктатура. Однако предлагает – не значит требует. От выбора можно и уклониться. Но у Камю этим правом воспользовались второстепенные персонажи. И хотя Риэ не осуждает уклонение и видит в нем вполне законное право как в случае с журналистом Рамбером, все же это право выглядит скорее как лазейка, ибо в силу условности (выдуманности), ситуация чумы практически не оставляет места для неоднозначности в оценке (потому Рамбер оставил свое алиби без употребления). Иной взгляд на чуму возможен только с точки зрения религии, но и ее представитель, отец Панлю, вынужден велением совести (т.е. человеческой солидарности) занять свое место в рядах борцов с чумой вопреки своей вере и вытекающей из нее «теоретической» позиции.

В отличие от чумы политическая диктатура – явление рукотворное, и у нее всегда найдутся сторонники и адвокаты. В «Чуме» весь мир единодушен с теми, кто находится в карантине. Диктатура «Папы Дока» Франсуа Дювалье, хотя, похоже, и была не только одной из самых жестоких, но и одной из самых беззаконных и бессмысленных (в отличие от диктатур, например, Гитлера, Сталина, Франко, Пиночета она ни имела никаких экономических или других позитивов, если не считать политической «стабильности» в течение 14 лет да плюс еще 13 лет президентства Жана Клода Дювалье, или «Бэби Дока»), и в романе у нее нет приверженцев, кроме непосредственных исполнителей («тонтон-макуты»), тем не менее, как видно из романа и из истории, она имела и внешнюю поддержку. (США, правда, на короткое время отозвали своего посла из Гаити, но быстро опомнились, а вскоре тот даже появился на балконе вместе с «Папой», что было демонстрацией поддержки.) Поэтому выбор в этой ситуации не выглядит столь нудительным и непреложным. Тем легче устраниться от него. Тем более, что все три героя – иностранцы, «транзитеры» каждый по-своему. Впрочем, устранился только один – Браун, как раз и выбранный на роль главного героя.

Идеалисты Смиты всерьез ведут свою несерьезную борьбу, в которой их соприкосновение с репрессивным режимом – случайный эпизод, и, надо отдать им должное, они отыграли его достойно, почти вырвавшись за рамки комедии. Почти, п.ч., похоже, они не осознавали меры опасности по привычке к всеобщей комедии правового общества, а их транзитный статус послужил чем-то вроде охранной грамоты в столкновениях с тонтон-макутами. Дон Кихот одновременно и трагичен, и комичен.

Джонс – авантюрист-неудачник, сохранивший остатки романтизма. После того как затеянная им игра с режимом провалилась, поставив крест на планах быстрого обогащения и перейти в разряд состоятельных обывателей, его неизжитая романтика, честолюбивое стремление сыграть роль героя – вот и весь его капитал. И потому он без сопротивления и даже с энтузиазмом попадает в ловушку Брауна, похоже, и не заметив ее, т.к. терять ему больше нечего, а здесь есть шанс не только сохранить остатки самоуважения, но и преумножить его – не только казаться героем (что ему, мягко говоря, не слишком удавалось), но и по-настоящему быть им. И хотя он также не совершает по существу тот этический выбор, который перед ним ставит ситуация, а скорее действует почти спонтанно из некоего возвышенного эгоизма (любопытно поспекулировать на сравнении пар Джонс–Браун и Ахилл–Одиссей), ему и в самом деле удается выскочить в мир высокой трагедии. По крайней мере для Брауна в этом нет никаких сомнений, и именно это признание вынесено в начало романа: «Когда я перебираю в памяти  серые  монументы,  воздвигнутые  в  Лондоне полузабытым героям  былых  колониальных  войн,  -  генералам  на  конях  и политическим деятелям во фраках, которых и подавно никто не помнит, мне не кажется смешным  скромный  камень,  увековечивший  Джонса  по  ту  сторону Международного шоссе, которое ему так и не удалось перейти, в  далекой  от его родины стране, - впрочем, я и по  сей  день  не  знаю,  где  была  его родина. Но он жизнью заплатил за этот памятник  -  пусть  и  против  своей воли…».  

Среди героев романа с их типичными английскими фамилиями – каковой курьез неоднократно привлекает внимание Брауна – не будет большим преувеличением приписать последнему наибольшую архетипичность. Браун – обыватель, но не просто тип, а воплощенная история обывателя. Его предыстория, пожалуй, - не просто мотивировка его поступков по ходу сюжета, но отчасти и повторение эволюции системы ценностей западноевропейского человека, по крайней мере в отношении ее начального и конечного пунктов: предназначенность для христианского служения и ограничение кругом «заботы о себе» отнюдь не в смысле Фуко. Вот основные моменты его биографии и одновременно составляющие его человеческого склада и архетипические черты: уроженец Монте-Карло, человек без роду-племени (он не знает, кто его мать по национальности), или по национальности европеец. Воспитанник иезуитского колледжа, которому рано открылась его неспособность к духовному призванию, поскольку гораздо громче оказался другой призыв – чувственной жизни (сколь ни слабо он мог прозвучать сквозь текст «Ромео и Джульетты», постановку которой затеяли отцы-иезуиты), и он внял ему столь стремительно, что в уже в день побега из «тюрьмы» разом испытал судьбу в казино и потерял невинность, или несостоявшийся священник. Торговец  поддельными картинами, словом, аферист, или охотник за деньгами. Наконец, благопристойный владелец доставшейся в наследство гостиницы в южных широтах, где на короткое время воцарился курортный рай, в котором он намеревался скоротать остаток жизни, или собственник, состоятельный обыватель. Собственность – вот главная пружина всех душевных движений и поступков Брауна. Ситуация осложнена его более широким духовным кругозором, доставшемуся ему в силу «благого рождения», иезуитского воспитания. Это сообщает ему способность быть беспристрастным и только поэтому справедливым свидетелем чужой борьбы с трагическим исходом – главное и едва ли не единственное его достоинство: «Может быть, и есть преимущество в том, что ты родился где-нибудь вроде Монте-Карло, там нельзя пустить корней, и от этого легче принимаешь все, что выпадает тебе на долю. Те, кто не пустил корней, испытывают соблазн найти, как и прочие, убежище в религии или политической вере, но мы почему-то не поддаемся этому искушению. Мы - люди без веры; мы восхищаемся теми, кто посвятил себя какой-то цели, такими,  как доктор Мажио и мистер Смит, восхищаемся их мужеством и честностью, их преданностью своему делу, но из робости или из-за отсутствия должного рвения мы оказываемся единственными, кто действительно посвятил себя целиком всему миру зла и добра, мудрости и глупости, равнодушия и заблуждений».  Однако сам он бесповоротно предпочел мир «борьбы» за благополучие, или мир комедии: «Жизнь - это комедия, а вовсе не трагедия, к которой меня готовили...». (Он весьма удивлен тем, что Марта однажды называла его несостоявшимся священником. Впрочем, по-французски «prêtre manqué» звучит, наверное, двусмысленно и может означать «прирожденный» вопреки профессии, но также и «бездарный». Скорее эти слова означают бесповоротность. Обстоятельства, при которых их произнесла Марта, опущены.)  Способность к этическому героизму, к абсолютному нравственному выбору для него абсолютна исключена даже как случайность. Поэтому на риск его может подвигнуть только своекорыстие (как с транспортировкой Джонса в партизанский отряд).

Пожалуй, Браун – единственный стопроцентный комедиант. Ибо если «смерть - лучшее доказательство искренности» (как он сам отдает себе отчет), то ему единственному, как оказывается, совершенно не за что умирать. (Впрочем, он, конечно, не единственный, а лишь один из Браунов.) Если наивное донкихотство Смитов вполне способно перерасти в трагедию, и пусть геройство Джонса – от безысходности и необходимости что-то сделать со своей жизнью, спасти свои девальвирующие романтические активы, - и у первых, и у последнего есть духовные ресурсы. Ничего похожего с Брауном, и, даже утратив гостиницу, он держится последнюю собственность – свою жизнь.

В этом смысле роль могильщика, припасенная для него в конце автором, конечно же, сугубо и вполне оправданно символична. (Глубокая ирония в игре смыслов слова «комедия», если вспомнить еще один: «история с хорошим концом» в противоположность «трагедии».) Он даже не может оплакивать героев («я уже много лет назад разучился быть причастным к чему бы то ни было. Когда-то, где-то я напрочь потерял способность сочувствовать чему бы то ни было».), а только их хоронить.

 

[На всякий случай: Я здесь не имел ни малейшего намерения осудить Брауна. Это просто анализ структуры мотиваций. Видимость осуждения может возникать в силу привычных оценочных значений, связанных с теми или иными словами. Этого трудно избежать.]