Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

Генрих Белль БИЛЬЯРД В ПОЛОВИНЕ ДЕСЯТОГО

Утром 6 сентября 1958 г. Леонора, секретарша конторы по статическим расчетам, была очень удивлена, получив грубый выговор от своего всегда безукоризненно вежливого шефа Роберта Фемеля, после того, как вопреки его указанию сообщила о его местопребывании весьма настойчивому и по виду очень высокопоставленному господину Неттлингеру, не входящему, однако, в круг избранных лиц, вследствие чего этот господин едва не застал Фемеля в отеле «Принц Генрих», где тот ежедневно проводил за бильярдом время с половины десятого до половины одиннадцатого, и чтобы избежать встречи Фемелю пришлось уйти через другой выход. Все дальнейшие события ограничены одним днем, в течение которого в ретроспективных монологах разных персонажей предстает история семейства Фемелей и одновременно история, разъясняющая причину гнева Роберта Фемеля. Как водится для «романа одного дня», день выбран итоговый – восьмидесятилетний юбилей патриарха рода Генриха Фемеля.

Генрих Фемель – архитектор, известное лицо в городе, и его юбилей привлекает внимание прессы. Его карьера началась резко и успешно в 1907 г., когда он, никому не известный молодой человек, приехал в город, чтобы принять участие в конкурсе на проект построения аббатства, и бросить вызов трем уже маститым корифеям архитектуры. После победы в конкурсе и успешного осуществления проекта на него сыплются заказы, и их поток практически не прекращался, так что нынче его кабинет завален архивными материалами. Но карьера для него не самоцель. Скорее, главный его проект жизни – создание рода. Приехав в город, он одержим вовсе не мыслями о конкурсе и даже не о любви, а о женитьбе и семье: «Я  познакомлюсь  с  девушкой,  на  которой  женюсь,  самое  позднее  на университетском балу шестого января. На этом балу я буду танцевать с  ней; я всегда буду с ней хорошо обращаться, буду любить ее,  и  она  родит  мне детей - пятерых, шестерых, семерых; они вырастут и подарят  мне  внуков  - пятью семь, шестью семь, семью семь; прислушиваясь к удаляющемуся  цоканью копыт,  я  уже  видел  себя   окруженным   толпой   внуков,   видел   себя восьмидесятилетним  патриархом,  восседающим  во  главе  рода,  который  я собирался основать; я видел дни рождения, похороны, серебряные  свадьбы  и просто свадьбы, видел крестины, видел, как в мои  старческие  руки  кладут младенцев-правнуков; я буду их любить так же, как своих  молодых  красивых невесток; невесток я буду приглашать позавтракать со мной, буду дарить  им цветы и конфеты, одеколон и картины; и все это я знал заранее, выйдя в тот день из здания вокзала, готовый сделать свое первое па». Итак, Генрих Фемель – человек ветхозаветный, то ли Адам, то ли Авраам, словом, родоночальник, к тому же архитектор по профессии, т.е. Строитель по преимуществу, строитель города и мира. Похоже, эта ветхозаветная архетипичность старика Фемеля взята в романе просто как данность, без всякого генетического объяснения.

Его жена Иоганна скорее воплощение христианского начала: «Иоганна все раздавала». Основные ее добродетели – христианские: бессребреничество, неприятие всех благ, которых не могут себе позволить самые бедные («подношений») и бескомпромиссность («Иоганна высказывала вслух то, о чем я только думал») в отношении к злу прежде всего в политических проявлениях (эпизод, когда она разрывает патриотическое стихотворение, которое декламирует ее сын Отто, или называет «державным дураком» начальника гарнизона), что впоследствии и приводит ее в заведение для душевно больных, с одной стороны, для того, чтобы уберечь ее от последствий ее резкости, а с другой, п.ч. такая «Христова» прямота действительно выглядит неадекватностью в цивилизованном обществе. Там ею овладевает идея совершить покушение на представителя власти как на будущего убийцу своих внуков, и эту одержимость она реализует, выстрелив в какого-то партийного бонзу («будущий убийца моего внука сидит на соседнем балконе. Ты  его  видишь?  Он  в  черном  костюме   и   вполне   приличен,   вполне благопристоен… Зачем убивать тиранов? Надо убивать самых что ни  на  есть  приличных Господ»).

Идеально рассчитанный по своим силам план Генриха Фемеля терпит серьезный ущерб от столкновения с социально-историческими обстоятельствами Германии эпохи первых двух мировых воен. Он действительно выигрывает конкурс, женится, у него последовательно рождаются дочь и три сына. Однако дочь и первый сын, Генрих, умирают в детском возрасте, третий, Отто, становится чужим человеком в семье, приняв идеи нацизма в 30е, а затем гибнет где-то под Киевом. Линия жизни второго сына, Роберта, оставшегося в живых, также искажена обстоятельствами. В юности ему приходится бежать в Голландию после того, как он под влиянием своего одноклассника Шреллы «принял причастие агнца», т.е. вошел в группу противников правящего режима и господствующей идеологии. Об их сторонниках в романе говорится, что они «приняли причастие буйвола». Позднее благодаря знакомствам родителей ему позволено вернуться. Он получает образование, избрав для себя специальность, можно сказать, противоположную профессии отца, а именно, Роберт избирает для изучения статику, т.е. науку, позволяющую определять уязвимые места в конструкции зданий. Закономерно, что призванный в вермахт во время войны он становится подрывником. Его служебные обязанности, суть которых в том, чтобы сеять «прах и развалины», - для него возможность отомстить: это «месть за Ферди Прогульске, за кельнера  по  фамилии  Гроль;  за мальчика, бросавшего в почтовый ящик его записки», т.е. за агнцев, ставших жертвами «причастившихся буйвола». Однако эта месть направлена не против последних, а против человеческого сообщества, против мирных обывателей, которые позволили свершиться тому, что «причастие буйвола» взяло верх. Это вполне очевидно проявляется в тому случае, когда одним из объектов его мести становится то самое аббатство, с которого началась карьера его отца. Причем это чистое совпадение, поскольку, как вспоминает впоследствии Роберт, когда он закладывал заряды, одержимый своим глобальным духом отрицания он вовсе позабыл о причастности отца к этому строению. После войны враждебность к социуму Роберта реализуется в замкнутом образе жизни. Он открывает контору по статическим расчетам, в штате которой всего три сотрудника (его бывшие сослуживцы-подрывники, причем все сношения происходят в форме переписки) и секретарша и которая всегда закрыта после обеда. Но и до обеда Фемель появляется в ней не более чем на час, чтобы подписать денежные переводы, а изредка и проверить расчеты своих коллег. Связи с клиентами также осуществляются в письменном виде. Словом, Роберт практически исключил все контакты с внешним миром, используя секретаршу как линию обороны, за которую позволено проникнуть лишь нескольким людям. Его строжайшее указание гласит: "Я всегда рад видеть мать, отца, дочь, сына и  господина  Шреллу,  но больше я никого не принимаю". Отсюда, легко понять его негодование, когда за эту выстроенную им демаркационную линию едва прорывается не просто чужой человек, но один из «причастившихся буйвола», непосредственный виновник изломанной линии жизни Роберта, его бывший одноклассник Отто Неттлингер, который и ныне занимает некий высокий пост.

Роман заканчивается совпадением трех поколений семейства Фемелей в неприятии мира обывателей, на который возлагается, т.о., ответственность за принесенных в жертву агнцев, и своеобразным замыканием в своем кругу. Старик Фемель решает, что больше никогда не будет ходить в кафе («Сейчас  как  раз подходящее время порвать ненужные отношения  с  людьми»), где завтракал в течение полувека только потому, что на его 80-летие хозяйка кафе преподнесла ему пирог в виде некогда им спроектированного злополучного аббатства. Сын Роберта Йозеф решает отказаться от профессии архитектора и не будет восстанавливать разрушенное аббатство, поскольку обнаружил среди его развалин нечто вроде подписи отца и догадался, что тот причастен к его разрушению и как-то без особых колебаний принял его поступок, видимо, посчитав, что тот имел достаточные основания. Некоторое расширение круга заключается в присоединении Шреллы, возвратившегося и з Голландии, и в том, что Роберт усыновляет мальчика из гостинницы Гуго, сироту, который своей внешностью и судьбой также соответствует типу «агнца». Собственно, наконец-то собирается вместе весь круг лиц, указанных в записке Роберта Фемеля своей секретарше («Я всегда рад видеть мать, отца, дочь, сына и  господина  Шреллу,  но больше я никого не принимаю») плюс сама секретарша Леонора и один новый «агнец».

Т.о., члены семейства Фемелей, прежде всего Роберт и Иоганна, занимают непримиримую позицию по отношению к тем, кто некогда принял «причастие буйвола» и, более того, к тем, кто не стал к ним в оппозицию. Противопоставление «причастия буйвола» и «причастия агнца» - центральный идеологический конфликт в романе и, по-видимому, оригинальный авторский образ, или даже мыслеобраз, поскольку речь идет о логической инновации, создании образно-понятийной пары: с одной стороны, о разделении и противопоставлении, а с другой – об объединении под одним образным выражением содержания (в данном случае социально-исторического), для которого по крайней мере в обыденном языке объединяющего понятия нет. Выражение «причастие буйвола» отталкивается от характеристики внешности Гинденбурга, отличавшегося редкой дородностью (Иоганна называет его «священным буйволом»; именно с патриотического стихотворения о Гинденбурге начинается идеологическое совращение Отто). Интересно, что, хотя исторический эпицентром романа является период нацизма и второй мировой войны – именно с ним связаны наиболее трагические события романа, – о нацизме или фашизме вообще или о его конкретных деятелях практически нет упоминаний. Т.е. нацизм мыслится не как самостоятельный предмет, а как часть более широкого целого. Гинденбуг и Гитлер, президент Веймарской республики, поддерживавший реваншизм в послевоенной Германии и нацистское движение, и рейхсканцлер, получивший власть из его рук, оказываются в одной мыслительной связке, при этом второй только подразумевается. Тем самым центр тяжести падает на Гинденбурга, возможно п., ч. о нацизме просто нет смысла дискутировать как о явном зле. Напротив, Гинденбург и связанные с ним истинно немецкие ценности нуждаются в развенчании, ибо на словах это звучит даже привлекательно: «Гинденбург и все такое прочее? Приличия и еще раз приличия, верность, честь». А вот последствия плачевны: «он был глуп  как  пробка,  глух  как тетерев, но насаждал порядок; все было прилично, вполне прилично. Честь  и верность, железо и сталь, деньги и разоренная деревня»; «они носили этого буйвола на руках, наклеивали марки с его изображением, без конца повторяли, словно  причитая:  приличия,  приличия, честь, верность, "побежденные и все же непобедимые", порядок». Именно развращающий эффект этих патриотических и государственнических заклинаний для обывателя и обывателя с усыпленной совестью как их продукт («они все равно полагали,  что  приличия  и  благопристойность,  честь  и верность превыше всего; когда людей напичкают  "причастием  буйвола",  они мнят себя бессмертными») идентифицируют для себя как главное зло «агнцы» в лице Иоганны, Шреллы и Роберта Фемеля. (Вероятно, гитлеризм мыслится уже как следствие.)

В противопоставленном «причастию буйвола» выражении «причастии агнца» очевидны христианские корни и жертвенная семантика. С другой стороны, оно выступает как самоназвание. Так называется группа, в которую привлекает Роберта его одноклассник Шрелла: «- Мы - агнцы, - сказал Шрелла, - мы поклялись не  принимать  "причастие буйвола". - Агнцы. - Я испугался этого слова. - Это секта? - спросил я. - Пожалуй. - А не партия? – Нет» (кстати, некоторая несообразность в том, что ассоциация Гинденбурга с буйволом принадлежит внутреннем восприятию Иоганны, которой и принадлежат приведенные выше слова). Затем оказывается, что они не только пассивны, но и пытаются предпринимать активные действия против своих противников, которые, однако, в силу своей технической беспомощности скорее похожи на хулиганство, чем на террористические акции. Тем не менее они могут стоить тюрьмы, пыток, изгнания (Роберт и Шрелла), а некоторым и жизни. Итак, «причастие агнца» имеет очень узкое прямое соответствие, небольшую «секту». Однако слово «агнец» («агнцы») в романе встречается довольно часто. Например, Иоганна часто вспоминает и цитирует слова из воскресной литургии «Паси агнцев своих». Их же вспоминает Роберт, но уже в контексте своего обвинения церкви, которая плохо «пасла своих агнцев», допустив их совращение. Следовательно, под «агнцами» понимается и народ в целом. Т.о., «причастие агнца» предстает гораздо менее определенным исторически и социально образом-понятием. В нем больше символичности, чем логической отчетливости.

Поэтому позиция Роберта Иоганны несет в себе мощный заряд во многом эмоционального отрицания, протеста, но лишена прицельности и тем более осмысленности, расчета (если не принимать во внимания техническую сторону подрывного дела или покушения на убийство). Это абсолютная непримиримость (для них почти всех характерны слова о том, что они не претендуют на божие милосердие) без четкой идентификации, в чем состоит зло, т.к. в одну массу смешиваются и носители «причастия буйвола», и совращенные агнцы, которых плохо пасли, и церковь, которые не выполнила надлежащим образом свою миссию, и послевоенная «демократическая» власть. Оно внешне выливается в позицию жесткого нейтралитета, неучастия, более-менее явного дистанцирования, поддержания минимальных дипломатических отношений с социумом, а внутренне скорее представляет собой необъявленную партизанскую войну, так что конкретные удары, наносимые врагу, оказываются замаскированными, неопознанными, а потому и нерезультативными. Подрывная деятельность Роберта остается, во-1х, тайной, а во-2х, внешне прикрыта его служебными обязанностями. Американский офицер, допрашивая попавшего в плен Роберта и понимая военную нецелесообразность взрыва аббатства, безуспешно пытается  выяснить у того подлинные мотивы. Роберт не хочет да и не может ему этого объяснить. Тем самым смысл этого деяния остается недоступным никому, оно остается вещью-в-себе. Так же и выходка Иоганны прячется под маску безумия, гарантирующей безнаказанность, а следовательно, тоже не дает ничего, кроме внутренней разрядки. Между тем эти протестные акции в значительной мере ситуативны, зависят от стечения обстоятельств, пожалуй, даже больше, чем от сознательного выбора. Роберт, как бы там ни было, служит в вермахте, и нужна большая доля «везения» для того, чтобы избежать необходимости взрывать не только то, что хочешь. Заявление о том, что «он  [в данном случае речь идет о лейтенанте Шритте, неожиданно встреченном Робертом единомышленнике и тоже любителе игры в бильярд] не  тронул  ни  одной русской хаты, не выбил ни одного русского окна, он ждал, играл в  бильярд, не сказал ни одного лишнего слова - и вот наконец добыча оказалась у  него в руках, громадная и долгожданная,  -  аббатство  Святого  Антония,  а  на горизонте маячила еще другая добыча, которая потом ускользнула от него,  - Святой Северин» вызывает сомнение по причине своей стерильности. Так же и пистолет, неожиданно раздобытый Иоганной (украденный у садовника (!) своего заведения), как и физическая безвредность ее выстрела для избранной жертвы, якобы снимающая нравственную ответственность за убийство, выглядят как двойная случайность.

Однако сомнительность этих эмпирических деталей прячется в вязкости текста, построенного как цепь театрализованных монологов, напоминающих экспрессионистские пьесы. Белль избрал в романе довольно оригинальную технику ни внутренних, ни внешних, а неких гибридных монологов. Для каждого из персонажей роман на какое-то время превращается в театр одного актера, и он то погружается в ретроспекцию, то ведет живой диалог, в котором опущены реплики собеседника.

В формальном отношении «Бильярд» уместно сравнить с двумя другими классическими образцами романа одного дня, - «Улиссом» или «Миссис Деллоуэй». При этом последний также использует эту форму как подведение итога прожитой жизни. Правда, Белль увеличивает перспективу. Здесь подводится итог жизни целой семьи. Воедино сводятся сразу три поколения: Генрих Фемель и его жена, его сын Роберт Фемель и сын Роберта Йозеф со своей невестой Марианной. Более того, здесь перспектива расширяется до исторической. Следующее примечательное сходство в том, что «Улисс» и «Миссис Деллоуэй» построены в значительной степени на потоке сознания, т.е. форме повествования близкой к внутреннему монологу (с известной оговоркой касательно «Улисса»), и это логично, поскольку необходимо ввести временную перспективу в синхронный срез одного дня. Однако у Джойса и Вулф форма повествования стремится к натуральности, т.е. подражает действительному внутреннему монологу (и совсем другой вопрос, насколько это подражание успешно). Напротив, у Белля монологи персонажей «Бильярда» не имеют никакого эмпирического соответствия и представляют собой искусственный синтетический продукт, впрочем, не совсем лишенный органичности. Благодаря единству пафоса.

Это патетические монологи. Как и в экспрессионистской пьесе, они насыщены риторической «влагой», страдают аффектацией и самоэстетизацией. Но есть более существенный изъян, несообразность. Пафос уместен там, где есть сочувствующий (хотя бы потенционально) зритель. Ведь что такое пафос? Это страсть превдкушаемого единомыслия. Однако в случае с Фемелями – Иоганной и особенно Робертом – пафос лишен смысла, ведь они решительно ушли в изоляцию, и все дальнейшие переговоры с миром «волков» исключены. Далее, сила пафоса – в его непрерывности. Отсюда – форма монолога, не допускающая никаких вставок, промежуточных чужих реплик, что диктуется необходимостью сохранения интонации. Монологи главных героев – обвинительные монологи. Эстетическое оправдание и основание такой формы в том, что обвинение выступает от лица жертв (Шрелла говорит Роберту, что им «движет ненависть к миру, в котором не нашлось места ни для Ферди, ни для Эдит, не нашлось места ни для моего отца,  ни  для  Гроля,  ни  для  мальчика,  имя которого мы так и не узнали, ни для поляка,  поднявшего  руку  на  Вакеру»). Однако его адресат расплывчат, и оно апеллирует максимум к рассеянному чувству негодования.

В самом деле, если убрать пафос (обвинительную интонацию, объединяющую монологи героев), то совокупное поведение Фемелей предстает как несколько хаотический, нервный набор действий и реакций, лишенный стратегии и цели, и даже единых оснований. Всех их объединяет неприятие «причастия буйвола» и тех, с чьего (более-менее) молчаливого согласия… Действительно, среди обывателей есть и такие, кто недалеко ушел его адептов. Например, в романе постоянно упоминается некий Грец, хозяин мясной лавки по соседству с конторой Роберта Фемеля, где постоянно вывешивается кабанья туша, с которой постоянно стекает кровь. Разумеется, символ. Впоследствии оказывается, что Грец сдал свою мать, честную христианку, властям, чтобы она не навредила ему своим языком («предал собственную мать, донес  на  старуху  в полицию, потому что она все время  повторяла одну и ту же фразу: "Это  грех и позор"»), после чего ее объявили сумасшедшей и поместили в богадельню. Но, вероятно, не все обыватели предавали своих матерей и т.д. Не исключено, что многие из них ни в чем таком не виновны, но Роберт Фемель заранее вычеркнул их из списка лиц, с которыми готов встретиться. Да и аббатство все равно придется восстанавливать, и никто и никогда не узнает, какой высокий смысл заключался в его разрушении, так что для всех это останется актом вандализма. Более того, сам патриарх рода Генрих Фемель также до дня своего 80-летия вовсе не был настроен решительно рвать связи с людьми и как-то мирно уживался с обывателями (он постоянно твердит, что тогда-то и тогда-то не нашел в себе мужества, чтобы поступить так, как Иоганна). Еще того более, он как минимум допустил помещение своей жены в психиатрическую клинику, хотя ее нормальность, похоже, не ставится под вопрос. Наконец, позиция непрощения (скажем, Роберта и Шреллы в отношении Неттлингера) не кажется мне безупречной. Вполне вероятно, что его нынешние заклинания о том, что он «демократ, демократ по убеждению», - только поверхность вещей. Но я не думаю, что мотив «Я не бог, и поэтому не могу позволить себе быть таким же милосердным» можно возводить в заповедь.

Тем не менее в позиции Роберта есть своя правота и свое право. Если не знаешь, как победить зло, можно как минимум, не участвовать. И лично мне близко недоверие к обывательской массе, скажем, в словах Шреллы по возвращении домой из Голландии: «да, да, я все знаю, я их вижу,  Роберт,  вижу  Неттлингера  и Вакеру, но я боюсь не того, что такие люди появились у нас снова, а  того, что в этой стране не появилось иных людей; ты спрашиваешь - каких?  Людей, которые, пусть  шепотом,  произносят  заветное  слово;  однажды  старик  в Гайд-парке спросил меня: "Если вы в него верите, то почему вы не  следуете его велениям?" Ты скажешь, что это глупо и нереалистично,  не  правда  ли, Роберт? "Паси овец Моих", а они между тем взращивают одних только  волков» (хотя когда он успел за один-то день все это понять?). Все мои замечания относятся к абсолютизированию этой позиции сугубо литературными средствами – путем патетической монологизации. (Что к тому же делает чтение романа довольно утомительным занятием.) Словом, к ее чрезмерной литературности.