alyx66 (alyx66) wrote,
alyx66
alyx66

Сомерсет Моэм ОСТРИЕ БРИТВЫ (продолжение)

Итак, три сюжетных линии – три смысложизненных выбора. Эллиот Темплтон связывает свою жизнь с «отжившей» Европой, более того, с самым отжившим (отживающим) в самой Европе – ритуалами и атрибутикой аристократического сословия. (В «Великой иллюзии» Жана Ренуара, одном из самых известных в истории кино фильмов, снятом также накануне второй мировой, где действие происходит в годы первой мировой, главные герои, французские офицеры, попадают в плен и «путешествуют» из лагеря в лагерь. Среди них в большинстве своем простолюдинов, призванных в связи с мобилизацией, есть кадровый военный и потомственный аристократ. Комендант одного из немецких лагерей для военнопленных – также кадровый военный и потомственный аристократ. У них даже обнаруживаются общие дружеские и чуть ли не родственные связи. Но, главное, что их объединяет поверх национальных различий, - сознание общей сословной, своего рода кастовой принадлежности и – понимание исторического своего класса.) Эта фетишизация ритуальной стороны светской жизни превращает его отчасти в комического персонажа, особенно в старости, когда он бессильно сетует на инфляцию ритуальных ценностей (наблюдая за карьерой молодого американца, повторяющего его путь с гораздо меньшими усилиями, без всякой потребности в рекомендациях и долгой борьбы за репутацию) или уже на пороге смерти все еще ревниво переживает отсутствие приглашения на очередной светский прием. Изабелла и Грэй – американцы до мозга костей, для которых смысл жизни в том, чтобы «делать делать» и «брать от жизни все, что можно». Правда, Эллиот с его поклонением пустоте оказывается мудрее их, ибо эта «пустота» удерживает его от безудержного делания денег. Благодаря связям с Ватиканом он получает накануне «черного четверга» (биржевого обвала 24 октября 1929 г., с которого началась Великая депрессия)  он получает совет избавиться от рискованных ценных бумаг и поместить капитал в менее прибыльные, но более надежные. Тогда как отец Грэя Мэтюрина, опытный и далеко не лишенный понятий о деловой чести биржевик, не говоря уж о его сыне, не имел ни малейшего предчувствия краха, за что и поплатился. (США уже в тридцатые годы показали, куда ведет лишенная сдерживающих начал (духовного происхождения) жажда «дел». Окончательное преодоление Великой депрессии стало возможным только благодаря вступлению США в мировую войну и прекращению политики изоляционизма. Нынешний экономический кризис, Великая депрессия-2 – повторение забытого исторического урока.)

Словом, и Европа, и Америка оказываются духовно бесплодными – не в каком-то отвлеченном смысле, а в смысле конкретных коррективов и смысложизненных ориентиров для вполне практически настроенных людей. Поэтому путь Ларри из Америки через Европу ведет на Восток. Правда, очерчен он весьма схематично. Указаны только внешние вехи, не вполне ясны ни внутренние этапы, точки роста, ни конечный итог. Эти вехи, составляющие образа его пути, выглядят как абстрактный набор элементов, связанных довольно общей логикой, но не срастающихся в какое-то живое смысловое целое.

Исходным пунктом для Ларри становится опыт войны и смерти, или, если конкретнее, гибели товарища авиатора, спасшего ему жизнь. Но конкретный рассказ об эпизоде мало что конкретизирует в смысле приближения к экзистенциальным переживаниям Ларри. Тем более что эпизод получен из вторых рук (уст). Его пересказывает автору довольно второстепенный персонаж Сюзанна Рувье, которой когда-то рассказал об этом Ларри: очень условно прямая речь. Одни факты, по-хемингуэевски скупо, но без хемингуэевского тайминга и, соответственно, экзистенциальности. Позднее Ларри добавляет личного в разговоре с автором: «Бессмысленная жестокость смерти, вот с чем я не мог примириться. Война кончилась, я вернулся домой. Меня всегда тянуло к машинам, и я хотел, если ничего не выйдет с авиацией, пойти на автомобильный завод. После ранения меня сначала не тормошили, но потом они захотели, чтобы я начал работать. А за такую работу, как они хотели, я не мог взяться. Она мне казалась никчемной. У меня было время подумать. Я все спрашивал себя, зачем нам дана жизнь. Мне-то просто повезло, что я выжил, и хотелось на что-то употребить свою жизнь, а на что — я не знал. О Боге я раньше никогда не задумывался, а теперь стал о нем думать. Я не мог понять, почему в мире столько зла. Я понимал, что очень мало знаю, обратиться мне было не к кому, и я стал читать что попало». Словом, опыт войны и смерти. (Возможно, Моэм прав был в своих опасениях в том смысле, что его Ларри как американец не слишком убедителен. Достаточно вспомнить «Фиесту» или рассказы о Нике Адамсе Хемингуэя с героем, также навсегда травмированным войной, но которого не тянет искать ответа на абстрактные вопросы в книгах. Все-таки слишком европейский, причем отвлеченно европейский подход.)

Следующая веха: Ларри обращается к книгам. Первое чтение (за чем автор застает Ларри в библиотеке во время первого визита в США) – книга Уильяма Джеймса «Многообразие религиозного опыта». Объяснить этот выбор можно опять же отвлеченными соображениями. Позднее в разговорах с автором Ларри признается в своем интересе к вопросу о добре о зле. Где еще искать ответ на этот вопрос как не в религии? (Позитивная наука здесь бесплодна, а ответы, предложенные философией, взять не так-то просто. Для этого требуется уже значительная культура.) Но ответ религии убедителен только при наличии веры? Отсюда, требуется рационализация ответа. Итак, во-1х, книга американского (!) автора (что же еще возьмет в руки сразу американец?), психолога. Во-2х, позитивно-научное исследование религиозного опыта. Правда, ответа на вопрос на вопрос о добре и зле там как раз нет. (Американская интеллектуальная традиция вообще мало что может здесь предложить. Скорее уж Ларри следовало бы почитать «Моби Дика». Но это тоже нельзя назвать позитивным ответом.) Зато там есть исследование мистического опыта, а в заключительной точке пути Ларри «ждет» как раз опыт самадхи во время пребывания в Индии. Так что налицо преемственность. Но все это абстрактные соображения, и в любом случае мы не знаем, что же Ларри вычитал из Джеймса.

Знаем только, что дальше он отправляется в Европу и продолжает читать «что попало»: «все, что есть значительного во французской литературе», латинская проза, «Одиссея» в подлиннике, Спиноза, Рейсбрук, Платон, Декарт. Т.е. художественная литература, религиозная мистика, рационалистическая философия. Свои мотивы он поясняет Изабелле так: «Я хочу уяснить себе, есть Бог или нет Бога. Хочу узнать, почему существует зло. Хочу знать, есть ли у меня бессмертная душа или со смертью мне придет конец». Тогда уж в этом списке не хватает Канта. Что конкретно Ларри из этого всего вычитал, опять же неизвестно. Но коль скоро он на этом не остановился, значит ответы его не удовлетворили. Далее он переходит к трудовому опыту. Потом пребывание в Бонне, беседы о религии с монахом-бенедиктинцем, пребывание в монастыре в обществе монахов (бенедиктинцы избраны, вероятно, потому, что это, наряду с доминиканцами, христианский монашеский орден наиболее ориентированный на интеллектуальную культуру) и продолжение чтения: Экхарт, Гете, Шиллера, Гейне, Гельдерлин, Рильке. Словом, общеобразовательная программа. Никаких конкретных результатов. Ларри не может принять религию и упирается в вопрос: «Если мир создал всеблагой и всемогущий Бог, зачем он создал зло? По утверждению монахов — для того, чтобы человек, побеждая свою греховность, противясь соблазнам, приемля боль, несчастья и невзгоды как испытания, посланные ему Богом для его очищения, мог в конце концов сподобиться его благодати. Мне это казалось очень похожим на то, как если бы я послал человека с поручением и только для того, чтобы затруднить ему задачу, сам же построил на его пути лабиринт, через который он должен пробраться, потом вырыл ров, который он должен переплыть, и, наконец, возвел стену, через которую он должен перелезть. Я отказывался поверить во всемудрого Бога, лишенного здравомыслия. Мне казалось, что с тем же успехом можно верить в Бога, который не сам создал мир, а нашел его готовеньким и достаточно скверным и пытается навести в нем порядок, в существо, неизмеримо превосходящее человека умом, добротой и величием, которое борется со злом, не им сотворенным, и, надо надеяться, его одолеет. Но, с другой стороны, верить в него необязательно». Это, конечно, довольно упрощенный подход (мерить Бога человеческим здравомыслием), и у теологии имеются ответы на все эти вопросы (странно, что монахи этого не объяснили), но тут недостаточно арифметики. Впрочем, человек, читавший Спинозу и Декарта, мог бы обнаружить меньшую элементарность. Опять же видна абстрактность в конструировании траектории познания героя. Ларри, уже начитавшийся книг, по-прежнему находится на интеллектуальном уровне «простого» здравомыслия. Но определенно можно согласиться с тем, что для современного «рационального» (относительно, конечно) человека главным камнем преткновения в христианской религии является мысль об изначальной греховности человека.

Постигнув (условно – по схеме) всю премудрость христианской цивилизации, Ларри отправляется за восточной мудростью. Далее – Индия (с пересадкой в Испании): Брахма, Вишну, Шива. Здесь все так же схематично и поверхностно, внешние атрибуты индуизма, но во всяком случае о теории перерождений как объяснении неустройства мира или Абсолюте как Брахмане Ларри говорит с большим сочувствием, чем о воззрениях монахов-бенедиктинцев («Веданта не предлагает вам что-либо принимать на веру; она только требует от вас страстного желания познать Реальность; она утверждает, что вы можете познать Бога так же, как можете познать радость или боль… Меня особенно пленяет мысль, что постигнуть Реальность можно с помощью знания»). Однако в конечном счете искания привели Ларри к гуру Шри Ганеша, который учил отказ от себя («Он учил, что все мы лучше и умнее, чем нам кажется, и что мудрость ведет к свободе. Он учил, что самое важное для спасения души — не удалиться от мира, а всего лишь отказаться от себя. Он учил, что работа, проделанная бескорыстно, очищает душу и что обязанности — это предоставленная человеку возможность подавить свое «я» и слиться воедино с вселенским “я”»), где его практика увенчалась переживанием «озарения». Описание этого озарения очень скупо («Никогда еще я не испытывал такого подъема, такой нездешней радости. У меня появилось странное ощущение, точно дрожь, начавшись в ногах, пробежала к голове, такое чувство, будто я вдруг освободился от своего тела, а душа причастилась такой красоте, о какой я не мог и помыслить. Будто я обрел какое-то сверхчеловеческое знание, и все, что казалось запутанным, стало просто, все непонятное объяснилось. Это было такое счастье, что оно причиняло боль, и я хотел избавиться от этой боли, потому что чувствовал — если она продлится еще хоть минуту, я умру; и вместе с тем такое блаженство, что я был готов умереть, лишь бы оно длилось»), в нем доминируют два концепта: (сверхчеловеческое) знание и счастье. Плюс уверенность в том, что пережил единение с Абсолютом, и что это-то и есть опыт, которого удостаивались мистики разных времен. Разумеется, «отчет» Ларри скромен (гораздо скромнее, например, описаний внутреннего опыта Сиддхартхи), но содержит необходимое и достаточное в том, по крайней мере, смысле, что у Ларри появилось нечто (некое духовное знание), с чем он может возвращаться на Запад: «…если единение с высшей Реальностью, которое пережило столько разных людей, указывает на появление у человека некоего шестого чувства, то это чувство в очень-очень далеком будущем станет свойственно всем людям и они смогут воспринимать Абсолют так же непосредственно, как мы сейчас воспринимаем чувственный мир».

Однако даже пережив опыт самадхи, Ларри остается западным человеком в том смысле, что этот опыт не задел его западного здравомыслия. Вот его итоговый ответ на вопрос о добре и зле: «…может, у меня на это не хватает ума. Рамакришна утверждал, что мир — забава Бога. «Это все равно что игра, — говорил он, — в этой игре есть радость и горе, добродетель и порок, знание и невежество. Если совсем исключить из мира грех и страдания, игра не может продолжаться». С этим я никак не могу согласиться. По-моему, скорее уж так: когда Абсолют проявил себя, сотворив видимый мир, зло оказалось неразрывно связано с добром». (Собственно, за этой идеей не было нужды ехать так далеко – достаточно было вчитаться в Гете.) Во-вторых, у Ларри нет сколько-нибудь четкого плана, что ему делать дальше. И не видно, что он может делать. Отказавшись от собственности, он обнаружил духовную силу в способности к бескорыстию, т.е. в отказе от себя. Но положительного проекта реализации этой силы не видно. Он не стал адептом какого-либо восточного учения, не собирается продолжать духовную практику. (Без этого знание о единении с абсолютом становится всего лишь воспоминанием, т.е., собственно, перестает быть знанием.) Иными словами, Ларри не является носителем чего-либо, что можно передать (знания, умения, техники и т.п.), а только памяти о пережитом. У него нет оснований для миссионерства, а его намерения (упражняться "в спокойствии, терпимости" и т.д.) – это программа исключительно нравственного самоусовершенствования.

Таким образом, Ларри – абстрактный герой, т.е. отвлеченный от конкретной действительности. Он создан скорее логикой отвлеченных понятий, но не живого органичного опыта. (При этом, правда, создан с максимальной аккуратностью, для чего Моэму и понадобилась максимальная дистанцированность от своего героя. Дистанция от одного частного человека до другого – едва ли не самая дальняя для автора дистанция! Ларри для автора – максимально другой, а поэтому его недостаточная наполненность по литературным меркам не оборачивается пустотой, тем более фальшью.) Эта отвлеченность сопровождает его от исходного пункта его пути: в обстоятельствах и мотивах, побудивших его к исканиям, нет ничего «американского». (Повторюсь, Ларри – сугубо номинальный американец.) И его завершение, а также будущее также стоит под знаком отвлеченности. Ларри вне разделения труда – как экономического, так и, скажем, «космического» (если считать, что наиболее фундаментальное разделение труда – между теми, кто – в экономике, и теми, кто вне ее в силу занятий духовными практиками). Но если учесть, что роман как минимум на десятилетие опередил проникновение элементов восточных учений в духовный обиход западного человека, туманность перспектив Ларри сложно поставить в упрек и Ларри, и автору. Ларри – не столько полноценный образ человека, сколько образ-вектор. Его положительное содержание абстрактно, но вот сила отрицания в нем заложенная весьма конкретно. (Характерно, что в начале пути у него нет никаких положительных ориентиров, и им движет голая сила отрицания.) Абстрактный порыв Ларри на Восток происходит на фоне – но композиционно, можно сказать, отталкивается от – самой конкретной действительности: Великой депрессии, которая благодаря этому со(противо)поставлению видится как не просто экономическая, но духовная проблема. Моэм не первым из западных писателей обратил взгляд на Восток в поисках духовных источников, но, пожалуй, он первый, кто с такой «экономической» конкретностью (пусть и довольно скромными художественными средствами) и так остро (заглавие) обозначил пересыхание этих источников в западной цивилизации.

 

P.S.: В романе есть еще одна, так сказать, «галерея» образов: три женские судьбы, - что должно бы наводить на какую-то мысль. Но никакого концептуального ряда выстроить не могу. Каждый из этих образов – Изабелла, Софи, Сюзанна Рувье – имеет свой смысл в своем месте сюжета. Все они в какой-то момент жизни встречаются на пути героя, «отражают» его, и все три не обнаруживают никакого понимания этого пути. Все они озабочены личным счастьем, под чем подразумевается семейное благополучие, а под последним – прежде всего материальное благополучие. Пожалуй, только для Софи материальное благополучие не имеет большого (может, даже никакого) значения, а важен конкретный человек (муж, ребенок). Наверное, именно поэтому потеря человека перечеркивает для нее всю дальнейшую жизнь. Не лучший выбор, т.к. полностью лишен духовных оснований. Сюзанна всю молодость прожила с художниками, в конце концов, хорошо устроилась, став сначала содержанкой, а затем женой состоятельного предпринимателя, и даже сама стала художницей. Но в ее занятиях искусством нет никакой духовной серьезности, а в ее воспоминаниях о Ларри при всей их теплоте главное – облегчение от того, что она не связала с ним свою жизнь («Это все равно, что влюбиться в отражение в воде, или в солнечный луч, или в облако… До сих пор как вспомню, так вся дрожу, вот какая мне грозила опасность»). А вот каков ее итоговый взгляд на жизнь: «…что бы там ни говорили, а для женщины нет лучшей профессии, чем замужество». Что касается Изабеллы, то она – самая материально ориентированная из героинь с очень традиционным и в то же время, вероятно, очень американским представлением о смысле семейных ролей. И от Ларри она максимально далека: «Мужчина обязан работать. Для этого он и создан. Этим он и способствует процветанию общества… я самая обыкновенная, нормальная женщина, мне двадцать лет, через десять лет я буду старухой, а пока хочу жить в свое удовольствие. Ларри, я так тебя люблю! А ты играешь в игрушки». Правда, она всю жизнь пытается не выпускать Ларри из виду, и оплакивает окончательную его потерю для себя, когда автор сообщает ей о «переходе» Ларри в класс живущих своим трудом. Но в этом при всем соблазне также нет оснований видеть ничего духовного. Просто это тоска по полноте семейного счастья, которой (полноты) она так никогда и не узнала при всем благополучии, ведь Ларри так и остался ее единственной любовью.

Словом, никакого концептуального вывода из этого ряда не выходит. Впрочем, мне нравится итог, подведенный самим Моэмом: «…все мои персонажи, оказывается, обрели то, к чему стремились: Эллиот — доступ в высокие сферы; Изабелла — прочное положение в культурном и деятельном общественном кругу, подкрепленное солидным капиталом; Грэй — постоянное прибыльное дело и к тому же контору, где проводит время от девяти до шести часов; Сюзанна Рувье — уверенность в завтрашнем дне; Софи — смерть, а Ларри — счастье». Пожалуй, здесь автор даже ближе к духу восточной мудрости, чем его герой.

 


Subscribe

  • Артур Миллер СМЕРТЬ КОММИВОЯЖЕРА (1949)

    Вилли Ломан – коммивояжер с 36-летним стажем, который когда-то уверовал, что секрет успеха в личном обаянии. В течение всей жизни он стремится…

  • Шекспир ОТЕЛЛО

    «Отелло не ревнив, он доверчив». Это лаконичное объяснение Пушкина глубоко верно в том смысле, что мавр – не патологический…

  • Шекспир МАКБЕТ

    1. Человек как мера всех вещей. Макбет в некотором смысле – двойник и прямая противоположность Гамлету. Если Гамлет – это восстание…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments