May 28th, 2013

Артур Миллер СМЕРТЬ КОММИВОЯЖЕРА (1949)

Вилли Ломан – коммивояжер с 36-летним стажем, который когда-то уверовал, что секрет успеха в личном обаянии. В течение всей жизни он стремится разбогатеть, но не и каждый очередной взнос (за дом, машину, холодильник) – всегда проблема. У него два бога – успех и семья, и, не добившись успеха сам, он постепенно переносит свои надежды на сыновей, особенно старшего, Бифа, который в избытке наделен тем самым обаянием, обеспечивающим ему роль всеобщего любимца. Однако жизнь Бифа пошла вкось. Он не может да и не хочет оправдать надежды отца, так что тот в конце концов задумывает и осуществляет автокатастрофу ради страховки как стартового капитала для сына.

Вилли Ломан, вполне очевидно, – вариация на тему Американской мечты, или даже Американской трагедии. Он – именно мечтатель, человек, живущий мечтами, и при этом американец до мозга костей. Он – патриот в том смысле, что совершенно искренне считает, что живет в лучшей стране мира и при всяком удобном случае выражает свое восхищение ею. Рассказывая сыну о поездке в Бостон, он не забывает упомянуть о том, что это «колыбель нашей революции». Америка приводит его в восторг: «В Америке уйма красивых городов, где живут хорошие, достойные люди». И только американцу, по-видимому, может прийти в голову, что «торговое дело — самая лучшая для человека профессия». Вот не просто хороший способ зарабатывать деньги, обеспечить себе счастливую жизнь, а именно лучшее, чем может заниматься человек.
Генезис Ломана выписан в пьесе не слишком подробно. Почти ничего не известно о его семье, воспитании. Но ясно, что при любых обстоятельствах его жизнь с большой вероятностью была бы подчинена одной цели – разбогатеть, как видно из истории его брата Бена (добившегося успеха), и Вилли мог бы просто повторить его путь (согласившись на его предложение поехать с ним на Аляску). Но точка отсчета его карьеры, зарождение его извода мечты, под неотразимым обаянием которой он находится всю свою жизнь, определена совершенно однозначно: «я чуть было не уехал, если бы не встретил одного коммивояжера. Звали его Дэви Синглмен. Было ему восемьдесят четыре года, и он торговал разными товарами в тридцати одном штате. Старый Дэви поднимется, бывало, к себе в комнату, сунет ноги в зеленые бархатные шлепанцы — никогда их не забуду, — возьмет трубку, созвонится со своими покупателями и, не выходя из комнаты, заработает себе на жизнь. В восемьдесят четыре года… Когда я это увидел, я понял, что торговое дело — самая лучшая для человека профессия. Что может быть приятнее, когда тебе восемьдесят четыре года, чем возможность заехать в двадцать или тридцать разных городов, поднять телефонную трубку и знать, что тебя помнят, любят, что тебе поможет множество людей?»
Очевидно, что дело не в богатстве самом по себе. (Его брат Бен предлагал, возможно, более верный, во всяком случае, уже апробированный путь к богатству. Но ведь неизвестно, как он его добыл. Он вошел в джунгли в 17 лет, вышел в 21 и уже был богат. И никаких подробностей. Но Бифу он дает совет: «Никогда не дерись честно с незнакомым противником, мальчик. Не то ты не выберешься из джунглей», - совет, довольно красноречиво свидетельствующий о средствах достижения успеха.)  Ломан хочет прожить именно достойную жизнь, где на первом месте не деньги, а социальное признание. Отношение людей – вот высшая ценность. А торговля – лучший способ завоевывать уважение окружающих. Он хочет, чтобы ему платили уважением не за полный карман, а напротив, оплачивали монетой его человеческие качества. Отношения стоят на первом месте, но они должны конвертироваться в доллары. И это отвечает именно общественному устройству лучшей из стран: «В этом удивительная особенность нашей страны, ее чудо. Человек у нас может заработать алмазные россыпи, если у него есть обаяние!»
(Все наоборот. Обертка принимается за суть. Чарли, друг Ломана, резонно возражает: «А к чему это — нравиться людям! Разве Джон Пирпонт Морган кому-нибудь нравится? Разве он производит приятное впечатление? В бане ты, наверно, принял бы его за мясника. Однако, когда при нем его карманы, он всем кажется таким симпатичным!»)
Этот идеализм на коммерческой основе, полная сращенность идеи социальной значимости деятельности и ее денежного выражения (при совершенном отсутствии представления об иных, возможно, более или не менее почетных или достойных занятиях, но свободных от денежного измерения) – по-видимому, чисто американский феномен.
Слепота Вилли – причина его трагедии. И, что еще хуже, причина трагедии его семьи, точнее, прежде всего его старшего сына, на которого в силу его природного обаяния (того самого, которое все решает в деловом мире) Вилли возложил непосильное бремя нереалистичных ожиданий и еще и усугубил ситуацию, уверив того, что он уже имеет все нужное для успеха: «Я так и не мог ничему научиться, потому что всю жизнь ты заставлял меня пыжиться. – подводит итог Биф. – Я пыжился, пыжился, и мне не по чину было учиться у кого бы то ни было! Кто в этом виноват?»
В самом деле Вилли все прощал сыну и даже поощрял его в мелком воровстве, пренебрежении учебой, считая все это малозначимыми вещами по сравнению с его природными данными («В том-то и дело. Бернард в школе может получать самые лучшие отметки, а вот в деловом мире вы будете на пять голов впереди. Понимаете? Я не зря благодарю бога, что он создал вас стройными, как Адонис. В деловом мире главное — внешность, личное обаяние, в этом залог успеха. Если у вас есть обаяние, вы ни в чем не будете нуждаться».) В результате срыв экзамена по математике, который ставит под сомнение всю дальнейшую жизнь. Биф превращается в неудачника, бродягу. Вилли, с одной стороны, безумно любит сына, а с другой, не может простить ему неоправдавшихся ожиданий. Этот разрыв можно преодолеть только каким-то крайним напряжением сил, ценой жертвы. Такую жертву и приносит Вилли, устраивая автокатастрофу ради страховки, ради Бифа.
Однако трагедия была бы необязательной – все могло бы обернуться вялотекущей драмой в чеховском стиле. Биф мог бы пересдать экзамен, и продолжать пыжиться с большим или меньшим успехом до конца жизни. Если бы не роковое происшествие. Биф отказывается от пересдачи, когда, приехав к отцу, застает у него некую женщину. Рушится его вера в отца. Потрясенный, он отказывается идти путем, на котором хотел бы его видеть Вилли. А своего пути найти не может. Жизнь превращается не в движение к цели, а просто в бегство от Отца.
Но этот эпизод с женщиной столь же закономерен, сколь и необязателен. Он вероятен.
Сама неиндивидуализированность персонажа свидетельствует то ли о многочисленности таких флиртов в жизни Вилли, то ли о малозначимости этого эпизода для него, то ли и о том, и о другом. Женщина здесь – скорее фигура обстоятельств, чем внутренней жизни героя. Т.е. у него нет потребности в другой женщине: «А ты лучше всех на свете. Линда, ты настоящий друг, понимаешь? В дороге… в вечных разъездах мне часто хочется схватить тебя и зацеловать до смерти…» Будь иначе, его жена Линда не могла бы не почувствовать неполноты его самоотдачи семье. Но Вилли – почти идеальный семьянин. Потому-то Линда так предана ему, и все время повторяет мальчикам, что отец положил на них всю жизнь. И в спорах между сыновьями и Вилли всегда берет сторону последнего.
И тем не менее: «Мне бывает так тоскливо… особенно когда дела идут плохо и не с кем поговорить. Кажется, что больше никогда ничего не продашь, не сможешь заработать на жизнь, сколотить денег на собственное дело, обеспечить мальчиков…» И вот тут-то своеобразной компенсацией может служить быстрый успех, быстрая победа обаяния:
«ВИЛЛИ. Мне так хочется добиться успеха.
ЖЕНЩИНА. У меня? Вы меня и не думали добиваться. Я сама вас выбрала… У вас, Вилли, столько юмора, нам с вами весело… Когда вы приедете снова?
ВИЛЛИ. Недельки через две. А вы ко мне подниметесь?
ЖЕНЩИНА. Непременно. С вами так весело».
Это не конвертация успеха в удовольствие, а возмещение урона. Словом, женщина здесь – просто средство восстановить веру в силу своего обаяния и, следовательно, правильность своего понимания жизни и выбранного жизненного пути. А нравственные принципы для Вилли никогда самостоятельного значения не имели (как очевидно из его подходов к воспитанию). Иными словами, этого эпизода могло бы и не быть, но он случился – и драма превратилась в трагедию.
В заключительном поступке все становится на свои места. Вилли, по сути, признает торжество «естественного» порядка вещей: сначала – деньги, потом… все остальное. Признает, сам того не понимая. Он неизлечим.

Своего рода антиподом Вилли Ломану как коммерческому идеалисту может служить Фрэнк Каупервуд из трилогии Драйзера («Финансист», «Титан», «Стоик») и в смысле успешности, и в смысле отсутствия всяких иллюзий и понимания того, что путь к успеху возможен только через борьбу дарвиновского толка. Напротив, если искать родственного Ломану идеалиста, то напрашивается параллель с Мартином Иденом. Правда, природа идеализма последнего не имеет никакой связи с американской мечтой. Мартин Иден мог бы появиться и в Европе (напр., при всех различиях Люсьен де Рюбампре из «Утраченных иллюзий» - его предшественник). Однако любопытное сходство-несходство Идена с Ломаном в непереносимости неиллюзорного восприятия реальности (американского) капитализма. Для Идена прозрение и отказ от иллюзий заканчивается трагически (правда, не в силу болезненности, а как раз утраты ощущения жизни), а Ломан остается слепцом до конца. Фактически оба – самоубийцы. Правда, Ломан не сводит счеты с жизнью, а приносит себя в жертву. Но по сути он ведь тем самым спасает себя от прозрения.