alyx66 (alyx66) wrote,
alyx66
alyx66

Categories:

Торнтон Уайлдер Мост короля Людовика Святого


По видимости повесть выглядит литературной попыткой покуситься на давно сданный в архив философский вопрос – доказательство бытия божьего.

Место и время действия – Перу XVIII в. Монах-францисканец брат Юнипер, ставший свидетелем обрыва древнего подвесного моста инков, носящего название моста короля Людовика Святого, и падения в пропасть пятерых на нем находившихся человек, решает использовать этот случай для того, чтобы математически доказать наличие Божьего промысла в случившемся. Для этого он проводит дотошное исследование жизненного пути всех жертв несчастья, рассчитывая, что полученные данные сложатся в законченную картину, в которой это кажущееся абсолютно случайным событие предстанет как совершенно необходимое. Брат Юнипер, давно одержимый стремлением превратить богословие в точную науку, видит здесь «идеальную лабораторию». В этом посыле есть следующая логика: во-1х, в обрыве моста полностью отсутствует элемент воли человека; во-2х, катастрофа также вне возможностей расчета естественных закономерностей (например, таких величин как износ моста и т.п., ведь мост был сплетен из ивняка инками и провисел над пропастью больше ста лет), или, точнее, вне возможностей расчета риска, ведь каждый день по нему проходили сотни людей. Итак, либо абсолютная случайность, либо Божья воля (ибо за «абсолютную случайность» в мире, управляемом Богом, стоит непосредственно Сам).

Однако итог разысканий богослова-математика оказывается более чем неожиданным. Какие результаты могли бы его устроить, если рассуждать с человеческой, возможно, слишком человеческой точки зрения? Например, все пятеро должны были оказаться закоренелыми грешниками, или все, так сказать, свершили все им предназначенное и т.п.

Между тем оказывается, что все персонажи находятся в начале. Двое из них вообще дети, т.е. находятся в начале жизни, и о смертных грехах тут говорить не приходится. Но и для каждого из троих  взрослых тоже начинается некий период в их жизни.

Маркизы де Монтемайор – аристократка, не знавшая радостей в детстве, юности вследствие своей внешней непривлекательности, равно и в браке, и единственная страсть которой – любовь к своей дочери. Любовь назойливая, требовательная, а потому и слишком часто безответная. После того как донья Клара выходит замуж и уезжает в Испанию, единственным способом проявлять свою любовь для маркизы становятся письма, в которых проявился ее незаурядный литературный дар, не оцененный ее дочерью, но нашедший признание у потомков, возведших ее в ранг классика перуанской литературы. Лишенная возможности проявлять реальную заботу о своей дочери, маркиза тем настойчивее в заботливости воображаемой, и когда донья Клара сообщает о своей беременности, это дает матери повод для множества хлопот обрядового свойства ради «ублаготворения природы». Венцом этих ритуалов становится паломничество к гробнице Санта-Марии де Клуксамбуква в горах. Свершив обряд, маркиза как просвещенный человек понимает, что сделала все, что могла. Ей даже кажется, что своей назойливостью она восстановила Бога против себя. Это тупик, ибо сознание тщетности усилий, это одновременно сознание их ложности. Попытка настичь дочь своей любовью через Бога, по-видимому, бесповоротно обнажила для маркизы суетный, если не «греховный», или, иными словами, болезненный, характер ее любви. И тут судьба подбрасывает ей неожиданный подарок в лице своей компаньонки маленькой девочки Пепиты, которую она взяла к себе по совету настоятельницы монастыря Лимы матери Марии дель Пилар. Последняя, «странный гений Лимы», женщина, «чья жизнь источена любовью к идее» «облечь хоть каким-то достоинством женщину» решила воспользоваться маркизой, чтобы дать светский опыт жизни девочке, которую предназначила себе в преемницы. Воспитанная настоятельницей «в послушании почти болезненном», Пепита чувствовала себя весьма одиноко возле объятой слепой любовью к дочери маркизы и среди служанок, без стеснения пользующихся слепотой госпожи в своих интересах. В день прибытия в конечный пункт паломничества она написала матери Марии письмо о своем одиночестве, случайно прочитанное маркизой именно в момент душевного опустошения. Внезапно та начинает понимать, что рядом с ней находится существо, нуждающееся в ее внимании, любви и, возможно, защите гораздо больше, чем далекая дочь. Для нее начинается новая жизнь. На следующий день их путь домой проходил через мост короля Людовика Святого.

Третий погибший – также воспитанник матери Марии дель Пилар. Некогда к воротам монастыря подбросили корзину с двумя младенцами-близнецами. Эстебан и Мануэль выросли при монастыре, а после переселились в город, занимались, чем придется, но главным образом зарабатывали на жизнь ремеслом писцов. Братья почти представляют собой единый организм. Свою отделенность от остального человечества они усилили, выдумав свой только им понятный язык. При этом их взаимная привязанность лишена оттенка эгоизма. Единственная раз между ними становится женщина, когда Мануэль влюбляется в актрису Периколу, но, осознав, что доставляет брату страдание, решительно отказывается от своего чувства. Но и Эстебан готов отказаться от притязаний на брата. Словом, их единство – для них высшая ценность, но каждый готов на любые жертвы ради другого, даже расставание, и тем самым эта ценность вновь торжествует. Однако из разлучает смерть Мануэля, распоровшего себе колено и умершего вследствие заражения крови. После смерти брата Эстебан теряет всякий интерес к жизни. (Замечательная деталь, он представляется другим как Мануэль: видимо, это психологически компенсирует отсутствие брата, а с другой стороны, в этом снова обнаруживается готовность к отказу от себя ради него.)  Даже мать Мария не в состоянии найти слова, которые бы отвлекли Эстебана от его утраты, однако ей приходит в голову счастливая мысль призвать на помощь некоего капитана Альварадо, путешественника, личность благородную и почти легендарную. Именно Альварадо, которому также привелось испытать личную потерю, под силу вернуть к жизни Эстебана. Он предлагает собственный рецепт – путешествия, где тяжелая работа матроса и новые края как-то вытеснят из сознания память об утрате. Эстебан соглашается, поставив только одно условие: жалованье – вперед, чтобы купить подарок для матери Марии. Путь к Лиме проходил через известный мост. Капитана Альварадо спасло то, что он спустился к реке, чтобы посмотреть за переправой каких-то товаров.

Еще одной известной личностью Лимы был некий дядя Пио, незаконнорожденный сын испанского дворянина, авантюрист, имевший множество шансов разбогатеть, осесть в высоких сферах, но предпочевший сменить множество занятий, а затем и страну, перебравшись в Перу. В его жизни было три страсти: власть, красивые женщины и высокая литература, театр. Однако во всех трех случаях его интересовало не обладание и не слава, которая достается именно обладателю, а посвященность, таинственная причастность, которая позволяет сохранять независимость. В свое время он нашел способ объединить по крайней мере две из этих целей, вознамерившись стать Пигмалионом и взяв на воспитание маленькую девочку Периколу, певшую в кафе. Ему удалось вырастить из нее величайшую актрису не только Перу, но и испаноязычного мира. Позднее Перикола стала любовницей вице-короля Перу дона Андреса, от которого у нее родился сын, слабый и болезненный дон Хаиме (и это все, что мы о нем знаем). Однако внезапное несчастье – оспа, изуродовавшая ее лицо – заставила Периколу запереться в уединенном доме в горах и прервать контакты с внешним миром, включая и своего учителя. Утратив надежду убедить ее в том, что ее утраченная красота – не единственное, за что ее любят, дядя Пио придумал замечательный ход. Он выпросил у нее на воспитание дона Хаиме, таким образом сменив роль Пигмалиона на роль Ментора и, по-видимому, рассчитывая со временем вернуть Периколу к общественной жизни через интерес к успехам сына. Эти планы также оборвались на мосту Людовика Святого.

Итак, ситуация со всеми пятью жертвами с точностью до наоборот противоречит вышеприведенным соображениям, которые бы позволили уверенно констатировать наличие Божьего промысла в их судьбе.

Более того, судьба предпочитает зло поиронизировать и над самим незадачливым богословом. Написанная им книга объявлена еретической, а он сам был осужден и сожжен на костре и, по-видимому, до последней минуты томился недоумением по поводу противоположности намерений и результата, т.к. «жаждал услышать хоть один голос, который засвидетельствовал бы, что он по крайней мере стремился укрепить веру; он думал, что ни один человек на свете не верит ему».

Словом, полученный результат если и впрямь что-то «доказывает», то скорее прямо противоположное от замышленного (опять же если исходить из человеческих представлений о рациональности мотивов Бога), и брат Юнипер поплатился вполне заслуженно. (Давно признано, что теологические ухищрения логически доказать бытие Бога скорее вели к разрушению веры, чем к ее укреплению; но ведь теологов и философов читают немногие, а самостоятельно осмыслить их доказательства – удел вообще единиц. Не удивительно, что для того чтобы это понять, потребовалось несколько столько. Тогда как брат Юнипер явил тщетность рациональных потуг в этом деле слишком наглядно.)

  Однако если читатель всерьез «соблазнился» интригой затеи францисканца, то он попался в литературную ловушку, поскольку иронична по отношению к брату Юниперу не только судьба, но и повествователь. Перечитав относящиеся к простодушному герою места, легко видеть, что повествователь ни секунды не верит в успех усилий зачинателя математического богословия и не принимает их всерьез. Это именно литературная провокация.

(Если все же пуститься в парадоксальные спекуляции в духе Л.Шестова, то мотивы и «действия» Бога в этой истории вполне рациональны. Нужно только в порядке интеллектуального эксперимента расширить перспективу, а не упрямиться в цеплянии за человеческую, слишком человеческую точку зрения, для которой жизнь в этом мире как высшая ценность не подлежит сомнению. Очень просто: каждому из героев успел настрадаться – кто больше, кто меньше, - каждый из взрослых пережил некий момент перелома, преодоления, а следовательно, и очищения, освобождения от эгоистических, «греховных» (стремление к самоубийству Эстебана) мотивов, каждый с чистыми намерениями готов встретить будущее. К детям это относится почти априорно. Словом, они вполне созрели для того, чтобы войти в Царство Небесное. Зачем медлить?.. Логика может завести далеко…)

Впрочем провокация не означает шутку. Если читатель «впал в соблазн», то винить в этом стоит только собственную тягу к упрощениям. (Требовать гарантий от Бога – в лучшем случае это можно списать на простодушие.) Если брат Юнипер поплатился за собственную самонадеянность, то в конечном счете его предприятие нельзя считать совсем провальным, ведь он остался стойким в своей вере несмотря на все испытания. (Если продолжить нить спекулятивных рассуждений, то можно сказать, что он также освободился от слишком человеческих примесей в виде бесплодных умствований и достиг необходимой чистоты веры, дабы войти…) Однако история этим не исчерпывается, а по сути только начинается. Провокация выполнила свою гигиеническую функцию для того, чтобы, отбросив иронию, взглянуть на вещи без иллюзий.

История обрыва моста Людовика Святого – это не история тех, кто погиб, а тех кто пережил их гибель. И главный вопрос не в том, почему это случилось, а – как с этим жить? В этом смысле основная коллизия повести – столкновение с абсурдом, и – в историко-литературном плане – «Мост» уместно поставить в контекст литературы экзистенциализма. Автор по своей прихоти собрал в последней сцене всех троих женщин, переживших утрату – мать Марию, Периколу и донью Клару, - правда, посвятил нас в душевную борьбу только первой из них. Именно она и является главным героем повести и выносит на себе всю тяжесть катастрофы. Если брат Юнипер откровенно чудаковат, и тем легче ему пережить крушение своего эксцентричного замысла, лишенного всякого практического значения, не поколебавшись в вере, то для матери Марии гибель ее воспитанников и особенно Пепиты не только личная потеря, но серьезный удар по ее планам большого социально-исторического масштаба. Ей приходится найти мотивы и силы для продолжения своего повседневного труда без надежды на продолжателя, оценку, словом, без подпитки человеческой энергией, и равно без простых доказательств богоугодности ее дел. Ибо хотя для нее вряд ли занимательны теологические игры и калькуляции брата Юнипера, она несомненно экзистенциально переживает подобную коллизию, как свидетельствует факт внутренней борьбы и ее концептуальный исход: «Прошлой ночью она вырвала идола из своего сердца и вышла из этого испытания бледной, но твердой. Она примирилась с тем фактом, что не имеет никакого значения, двигается ее работа или нет, - достаточно просто работать». Иначе говоря, она отказалась не только от всяких человеческих стимулов, но от всяких трансцендентных гарантий своих стараний: «… скоро и мы умрем, и память об этих пятерых сотрется с лица земли; нас тоже будут любить и тоже забудут. Но и того довольно, что любовь была; все эти ручейки любви снова вливаются в любовь, которая их породила. Даже память не обязательна для любви. Есть земля живых и земля мертвых, и мост между ними – любовь, единственный смысл, единственное спасение». И хотя любовь – непременная компонента христианского вероучения, при такой акцентировке не осталось уже ничего религиозного (т.е. ушли все мотивы спасения, наказания и т.п.). Иными словами, дела Марии дель Пилар питаются уже не верой, а этическими ценностями. Поэтому по структуре мотивации – когда цель и средство заключены в самом поступке при том, что цель сугубо этическая – мать Мария оказывается очень близкой, например, к Роберту Джордану из «По ком звонит колокол» и Бернару Риэ из «Чумы», хотя первый иррелигиозен, а последний даже в некотором конфликте с доктринальным Богом. Просто в отличие от них она имела подсказку в самом содержании вероучения.

Но – трудно удержаться от критических замечаний. При том, что концептуально характер Марии дель Пилар у меня не вызывает возражений, в формальном, художественном отношении он не вполне удовлетворяет. Трудно забыть о его литературном происхождении. Во-1х, на мой взгляд, такая акцентуация вероучения и характера верующего человека духовного сана XVIII в. (христианская любовь, которая нуждается в Боге, христианство, превращенное едва ли не в стоицизм) выглядит модернизацией. Во-2х, личность и жизнь матери дель Пилар довольно бедны содержанием. Повествование стремительно и лаконично – так что ирония является оборотной стороной лаконизма, - однако вовсе не сухо. Напротив, афористичная подтянутость изложения свидетельствует об особой заботе о литературном изяществе стиля. Уже эта демонстративная литературность повествования (стремление к литературной красоте) сразу наводит на мысль о несерьезном отношении повествователя к предприятию брата Юнипера, на долю которого выпадает, таким образом, двойная ирония: снисходительная ирония повествователя и злая ирония судьбы. И вот хотя именно мать Мария является подлинным человеческим центром повести, в котором сходятся все истории (а замысел брата Юнипера – только формальный повод), лаконичность повествователя достигает предела, так что материала едва хватает на несколько страниц. И скупость свидетельств о ее внутренней борьбе (единственная фраза про ночь испытания) – как раз указывает на то, что автор балансировал на грани умолчания. (Событийно линию настоятельницы не наполнить, а психологизировать, например, открыть тему сомнений, значило бы пуститься в явную модернизацию.) Наконец, в-3х, эта литературная условность, схематичность характера героини особенно отчетливо проступает в последних цитированных словах повести. Они выглядят именно как заключение повести, как подготовленная заранее цитата, словом, как безличная истина, но не как поток сбивчивой, ищущей внутренней речи, каковым они функционально являются.

У экзистенциалистов всегда есть момент потерянности в абсурде, отсутствия заранее известной готовой истины, а будучи найденной истина не обладает библейской четкостью, патентованностью и общеобязательностью. Это всегда индивидуальный, личный выход. Уайлдер же по крайней мере в «Мосте» исходит не из опыта наблюдений над жизнью, т.е. над собой и другими. «Мост» стоит на двух опорах: учености и воображении. Самого экзистенциального опыта здесь не найти – он только обозначен, - как не найти мечущейся плоти, иногда слепой, не знающей истин книжного происхождения. В этом смысле экзистенциализм Уайлдера – экзистенциализм интеллектуальный, не забывающим о своем литературном качестве.


Subscribe

  • Артур Миллер СМЕРТЬ КОММИВОЯЖЕРА (1949)

    Вилли Ломан – коммивояжер с 36-летним стажем, который когда-то уверовал, что секрет успеха в личном обаянии. В течение всей жизни он стремится…

  • Шекспир ОТЕЛЛО

    «Отелло не ревнив, он доверчив». Это лаконичное объяснение Пушкина глубоко верно в том смысле, что мавр – не патологический…

  • Шекспир МАКБЕТ

    1. Человек как мера всех вещей. Макбет в некотором смысле – двойник и прямая противоположность Гамлету. Если Гамлет – это восстание…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments